alexander pavlenko (alexander_pavl) wrote in 76_82,
alexander pavlenko
alexander_pavl
76_82

Categories:

Условности 1

В советские времена был такой анекдот: человек на перекрёстке раздаёт прохожим листовки, выкрикивая, что в листовках «вся правда о нашей жизни». Натурально, тут же выныривают сотрудники КГБ, винтят бунтаря и везут его в «кровавые подвалы Лубянки». А там заглядывают в листовки, и обнаруживают, что это чистые листы. «Почему же здесь ничего не написано?» - недоумевает следователь КГБ. «А зачем писать? И так все всё знают» - отвечает возмутитель спокойствия.
Полагаю, что героя этого анекдота звали Марк Захаров.

В советские времена процесс показа «фиги в кармане» был доведён до абсолютного совершенства. Не обходилось ни одного интеллигентского разговора (в том числе в литературе, в кино, в театре) без «тонких намёков на толстые обстоятельства», а подлинными виртуозом таких аллюзий был именно Захаров, режиссёр популярнейших спектактей и культовых телефильмов. Он намекал, подмигивал зрителю и делал многозначительное лицо, так что зрители ахали «и как это удалось протащить, как это такую фронду не запретили», хотя на самом деле намёки были безадресны, а аллюзии не относились ни к чему. За «провокациями» Марка Захарова ничего не скрывалось, его эзопов язык не означал ничего, так что запрещать было нечего. Всё было видимостью, да и только. И именно за это миллионы зрителей преданно любили, прямо скажем, неловко сделанное кино Марка Захарова – за возможность сладко замереть от храбрости режиссёра, показывающего кому-то (но не зрителю) фигу в кармане.
Для того, чтобы понять генезис такого явления советской культуры, как Марк Захаров, мне придётся сделать отступление и напомнить, что «поэт в России больше чем поэт» и что в сталинские времена в искусстве царил принцип абсолютной объективности. Художник (писатель, режиссёр) нёс зрителю картину мира, написанную с точки зрения всеведущего и всевидящего Бога. В идеале советское искусство сталинского времени было безличным эпосом, а эталоном художника – могучий человечище Лев Толстой. В сущности, советским писателям предлагалось писать отдельные главы в грандиозной Книге Свершений. С точки зрения эстетического единства глав Книги требование отбросить всякого рода формальные, сугубо индивидуальные штучки было логичным.
Но после смерти Сталина в советскую культуру начал просачиваться авангард. Причём не тоталитарный авангард «Левого марша» Маяковского и безликого Безыменского, а авангард второго ряда, близкий сюрреализму, выживший в закуточке детской литературы.



И тут нам следует обратить внимание на такую фигуру, как Вадим Коростылёв. Это продолжатель традиции Евгения Шварца, позаимствоваший у классика авандгарда 20-30-х годов методы формализации повествования. У Шварца сам процесс рассказа превращался в череду изящных гэгов, и Коростылёв в «Айболит-66» и особенно в «Король-Олень» применил находки автора «Голого короля» и «Обыкновенного чуда». В «Короле-Олене» повествователь, бывший в сталинской художественной матрице всемогущим и всеведущим, доверчиво жалуется своему сбственному герою, что не может придумать финал для так хорошо задуманной истории, и строго говорит другому персонажу «Выйди из кадра!» Светлый путь, по которому неостановимо и неустрашимо маршируют миллионы трудящихся в белых штанах, превращался в подобного рода произведениях искусства в «сад перепутанных тропинок». Не впрямую, без всякой сатиры, без обличений такие пьесы и фильмы сеяли сомнения в единственности и правильности дороги к коммунизму. Просто потому что подвергали сомнению сам принцип всезнания рассказчика. Это был замечательеый учебный материал для самостоятельного мышления. Разумеется, мало кто осознавал критический потенциал стиля. Сам Ролан Быков после умного «Айболита-66» снял бессмысленное нагромождение трюков под названием «Автомобиль, скрипка и собака Клякса», где субъективность оказывается не более чем воспалённой фантазией одинокого маленького мальчика.



Но Марк Захаров понял Вадима Коростылёва правильно. Это видно из его телеинтерпретации «Обыкновенного чуда», имевшей огромный зрительский успех.
Здесь мы снова имеем дело с субъективным повествователем, творящим свою собственную вселенную и свободно вмешивающимся в ход сюжета не в роли «бога-из-машины», а с позиции персонажа. Однако у Захарова появляется многозначительный нюанс, который для меня был незаметен при первых, ещё 70-х годов, просмотрах, и буквально бросился в глаза в конце 80-х, когда я зачем-то вдруг попытался ещё раз посмотреть этот фильм.

Продолжение следует
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments