Шура Степанов (tundraukr) wrote in 76_82,
Шура Степанов
tundraukr
76_82

Categories:

Велик

Велосипед – это вольный транспорт детства. Каждому ребенку он просто необходим, иначе дитяти никогда не убедиться в той простой истине, что все люди от рождения – свободны и достойны уважения, пусть даже просто за их классный велик.

Еще в Макарово, когда мне было года три, неизвестно откуда и за какие деньги купленный родителями в то непростое для них время, когда девяносто рублей отцовского жалованья одновременно были долгом, который следовало отдать, появился у меня оранжевый «Зайка-люкс». Это был классный велик! С хромированными крыльями, желтой передней и красной задней фарами, с пластмассовым миром клемм, проводов, лампочек и батареек, с зеркалом заднего вида, с ручным тормозом, оранжевыми отражателями на спицах. А еще у него был задний тормоз, как на взрослом, и не нужно было все время крутить педали, не успевая за ними обутыми в легкие сандалии детскими хрупкими ногами.

За пару вечеров во дворе, при помощи одетого в трико и майку отца, пары оплеух и добродушных насмешек, «На дорогу смотри, вперед, а не на педали!», поцарапанных на дорожке у дома коленок и боковых гремящих пластмассой колес я научился ездить. И сразу же почувствовал себя свободным. Велик нес меня, празднично и легко одетого, продуваемого теплым ветром, куда я хотел. Я сразу же стал маленьким хозяином того небольшого мирка, в котором тогда жил вместе со всеми этими проносящимися мимо одинаковыми солдатами, желтыми домами и казармами, удивленными лицами женщин и детей у обочин, свежепобеленных в час после обеда: от полосатого шлагбаума на КПП у шоссе и до колючки на высоких бетонных столбах, за которой начинался подмосковный сказочный лес, в котором всегда была тень, полная моих детских ожиданий.

Этот лес и был той границей, тем краем маленького мира, за которым начиналось мое неведомое. Даже в самый жаркий летний день я лицом ощущал его хвойный холод. А тропинки, видневшиеся кое-где на нейтральной полосе между ним и поселком, всегда начинались у колючки, в местах, где нижняя проволока почему-то была ослаблена, а в земле под ней была небольшая яма.

И стоял на отшибе, у самого забора, двухэтажный дом. Такой же, в каком жил я, но все же иной. Он, казалось, принадлежал поселку только одной своей стеной. А другой, с ее окнами, глядевшими на лес, был уже в приграничье, на ничейной земле. И казалось мне, что люди, в нем жившие, знают что-то такое, чего никогда не узнать всем остальным, шумно наполнявшим вечерами свои скучные дворы с сохнущим бельем, кричащими детьми и молодым смехом.

Я тоже хотел это знать и поэтому часто заезжал во двор этого одинокого дома, оставлял у пустой лавочки своего «Зайку», пробирался по высокой траве к забору, к началу одной из тропинок, ложился на землю и затихал, вглядываясь в лес. Так я мог пролежать очень долго, словно выпав из времени, оставив за спиной все привычные звуки, «Зайку» и папу с мамой.

Возвращался я оттуда всегда внезапно, словно кто-то трогал меня за плечо. И был это добродушный толстый майор с красным потным лицом и фуражкой в руке. Он просто шел домой на обед.

Постепенно, по мере овладения искусством езды, я смелел. Появился в моей езде какой-то показушный форс и пренебрежение опасностями. И один раз я приехал – ударил в асфальт дороги лицом, сочно разбив себе нос и губы, залив кровью свою новенькую рубашку и шорты. Кто-то из папиных сослуживцев, всегда случавшихся тогда поблизости, поднял меня и в одной руке понес домой. В другой его руке волочился упиравшийся всеми своими колесами провинившийся «Зайка». Детские мои раны быстро зажили, а велосипед так и оставался моим лучшим другом, которого мы, переезжая на Камчатку, отдали в хорошие руки. Лучшие друзья всегда заслуживают хороших рук, которые иногда даже добрее наших.

Мы тогда еще не устроились после переезда в Рыбачий, квартиры у нас не было, и я был безвелосипедный.

А у моего друга-недруга, горбуна Сережи, был велик-«дутыш» - маленький злобный велосипед на широких надувных шинах, мотавшийся при езде из стороны в сторону из-за этих своих мягких шин. Эта машина, кажется, переняла все нехорошие черты своего хозяина: его коварство, его непредсказуемый нрав, кривизну и неудобство.

Я сразу почувствовал, что с этим Сережей что-то было не так. То ли горб, то ли еще какое уродство, которое я сейчас почему-то помню именно как выдававшийся на его спине горб, заставлявший его ходить как-то боком, рывками, по непредсказуемым траекториям, громко шурша болоньевыми рукавами своей старенькой серой куртки. Сережа, похожий на маленького неопрятного мужичка, очень любил бороться. И почему-то всегда только со мной. Он был силен. У меня не было шансов, но я никогда не сдавался. Глотал снег или пыль, но продержался весь тот год, который мне выпало прожить в одном с ним дворе. Это именно Сережа в первую мою камчатскую зиму посоветовал мне прикоснуться языком к железной трубе, подпиравшей козырек подъезда. Язык прилип к побелевшему от мороза металлу, я с испугу начал его отрывать, и рот мой наполнился теплой соленой кровью, а на трубе остался лоскуток замерзшей кожи. Оставляя на снегу рыхлые красные проталины, похожие на подмоченный красной водой рафинад, я побежал домой и долго еще потом не ел и не пил горячего. Правда, я и сам впоследствии не раз советовал новоприбывшим с материка простакам попробовать на вкус холодный металл.

Вот на том непонятном Сережином велике я упал во второй раз, врубившись головой в бетонное ограждение дороги. Потерял сознание, очнулся дома, на третьем этаже, при белой тете-враче, завернутый в какой-то душный бушлат, на кровати под желтыми оленями. Меня, как и в Макарово, поднял и принес домой кто-то из служивых соседей. Наложили несколько швов, через недельку сняли, пару месяцев тошнило, болела голова. Но, видно, это было мне на пользу. С тех пор я окончательно потерял страх, и мало находилось охотников съехать с тех горок, с которых на спор, с трясущимися ногами и руками, с замиранием в груди и с остановившимся дыханием, съезжал я, завоевав себе этим уважение у всей дворовой братии.

Потом, как у многих советских мальчишек, у меня были голубой «Школьник» и синий «Орленок». За которыми мы с отцом ездили в Петропавловск-Камчатский. Прямо в магазине отец собирал их, попутно давая мне уроки нехитрого ремонта, и уже своим ходом мы добирались до Морвокзала, где дожидались парома на Рыбачий. И, кажется, слова «Vairas» и «Ereliukas» на раме «Орленка» - были чуть не первые иностранные слова, что-то означавшие в моей жизни.

С этими великами уже было все проще. Привычное дело. Такие были почти у каждого. Кое-кто прикреплял прищепкой на вилку кусочек трескучего картона, кто-то обматывал спицы разноцветной проволокой или вырезал из старых автомобильных камер брызговики, к которым крепил катафоты, свинченные с машин.

Иногда, приехав во двор, мы деловито переворачивали велики вверх колесами, раскладывали вынутые из бардачков обязательные ключи на 14 и 17, снимали заднее колесо, натягивали цепь, с которой и до этого все было в порядке, подтягивали и так тугие гайки на руле, пробовали пальцем спицы и твердость шин, делали пару свистящих качков насосом, щедро слюнявили ниппель и прикручивали колпачок. Потом, чтобы не гремели при езде, ключи снова заматывались в тряпку и прятались в бардачок. Иногда заходили друг к другу то за седлушкой, то за так кстати оказавшимся у кого-то лишним рулем. Стояли в коридорах, стесняясь насторожившихся отцов, именно сейчас почему-то заинтересовавшихся железякой, пролежавшей целую зиму в захламленной кладовке.

Кстати, через несколько лет мы случайно встретились с Сережей на Семи ветрах, на вершине бетонки, спускавшейся к бухте. У нас теперь были другие велики – у него зеленый русский «Салют», у меня – мой литовский «Орленок». И, не сговариваясь, понеслись вниз, наклонившись вперед и бешено крутя педали, поворачиваясь иногда своими безумными невидящими лицами друг к другу. Ветер развивал наши рубахи, свистел в ушах, от него слезились глаза, велосипеды, казалось, уже не касались бетона, а летели над ним, и рулить было уже не нужно, и не было ничего, что могло бы нас остановить. Казалось, так можно было ехать бесконечно, набрав скорость, после которой остановка была уже невозможна, и чтобы выжить, нужно было только двигаться вперед. Но дорога закончилась, а запыхавшийся Сережа, кажется, так и не понял, что для того, чтобы компенсировать свой физический недостаток, он выбрал неправильного соперника. Но, главное, мы оба в тот день выжили. Велосипедные боги хранили своих детей.
Subscribe

  • В одном детском саду

  • За рулем

    Да, были игрушки в наше время, я даже не знал, что было такое разнообразия, у меня был только первый вариант, а выпускал их Томский приборный завод.…

  • Одет по форме

    В мою бытность таким же, особым шиком пользовались солдатские ремни, наш класс можно было смело по ременному признаку разделить, примерно треть из 30…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • В одном детском саду

  • За рулем

    Да, были игрушки в наше время, я даже не знал, что было такое разнообразия, у меня был только первый вариант, а выпускал их Томский приборный завод.…

  • Одет по форме

    В мою бытность таким же, особым шиком пользовались солдатские ремни, наш класс можно было смело по ременному признаку разделить, примерно треть из 30…