Вне фокуса
Я часто говорил, что одним из самых захватывающих и страшноватых аттракционов советской жизни была остановка времени. С начала 70-х годов темп жизни постепенно замедлялся и грань между вчера-сегодня-завтра становилась зыбкой, практически неуловимой. «Сегодня» был таким же, как «вчера», и это же «вчера» ожидало нас «завтра». Газеты, журналы, телепрограммы журчали прозрачной струйкой, ничуть не меняясь. Только доски бесконечных заборов на окраинных улицах подгнивали, краска в коридорах поликлиник становилось чуть более облезлой, и там, где стен раз за разом касались немытые затылки ожидающих своей очереди отоларинггологу, проявлялись темные сальные пятна, да тополя в сквериках всё росли да росли.
В искусстве советского времени застой отразился странной анахроничностью. Из книг и фильмов аккуратно удалялись все приметы конкретной эпохи, так что невозможно сказать, в каком году происходит действие повести Анатолия Рыбакова «Каникулы Кроша» или фильма Глеба Панфилова «Прошу слова». Неопределённое «сейчас», размазанное на полтора десятилетия. Поэтому случайно попадавшиеся номера «Юности» середины 60-х годов вызывали шок: в них пульсировала живая история живых людей.
Всё время возвращаюсь к этому феномену.
На этот раз – в связи с повестью В.Алексеева «Прекрасная второгодница». Там феномен «вечного сегодня» оказывается предметом авторской рефлексии. Никакими особенными художественными достоинствами «Прекрасная второгодница» не отмечена, это стандартная советская подростковая «повесть о первой любви», разумеется, о несчастливой любви, пронизанная меланхолией. Сюжет банален и банально же оборван на середине, там, где он, собственно, должен начинаться. Мальчик влюблён в высокомерную девочку, которая позволяет обожать себя, пока не знакомится с харизматичным старшим братом мальчика. Всё. Пьеро, Коломбина, Арлекин, который, вообще-то тоже Пьеро, только старше. Интересен в повести паноптикум персонажей, полностью дезориентированных и морально и социально. Нет ни добрых ни злых. Никто не совершает ни добрые ни злые поступки. Все следят за всеми и устраивают друг другу мелкие пакости – не со зла, а из наивного желания хоть что-то сделать, хоть какое-то телодвижение совершить и тем привлечь к себе внимание окружающих. Сутулая инфантильная суета и детей и взрослых. Заглавная «прекрасная второгодница» из «понаехавших» в Нерезиновую в начале 70-х, пытающаяся играть роль роковой женщины в манере Печорина из романа Лермонтова (что поделать, если русская культура дала только мужской вариант романтической личности, а женщины в школьном курсе литературы если не хрупко-фригидные тургеневские девушки, то всенепременно цыганистые достоевские бл..ди), оказывается ничтожной мифоманкой, сочиняющей себе прекрасное прошлое. Забавная деталь: одним из важнейших, ценнейших воспоминаний девочки оказывается попытка какого-то педофила растлить её на скорую руку в двенадцатилетнем возрасте. Девочка жалеет, что не поддалась.
Любовь подростка к этой девочке (она на год старше его) тоже дана с холодной иронией. Прекрасная рыжая второгодница с крупным ртом и зелёными глазами влечёт мальчика чисто физиологически, эротическим томлением. Однако в советской культуре эротика не просто табуировалась, но игнорировалась, и потому умный начитанный мальчик согласно требованиям культуры, согласно навязываемым ему со всех сторон клише, растерянно пытается найти обоснования своему влечению в личности девчоки. Потому что положено любить не тело, а душу, личность. А личность девочки, её характер, её манеры, вкусы, уровень интеллектуальных претензий внушают ему отвращение. Очень точен для своей эпохи и по-дурному смешон диалог мальчика со старшим братом. «Можно ли любить плохого человека?» - спрашивает мальчик. «Если ты его любишь, значит, он не может быть плохим» - отвечает брат совершенно в духе социалистического реализма. «Может» - сухо возражает младший и диалог обрывается.
Все живут по чеховской реплике «А в этой Африке сейчас, наверное, жара...». Томительной и недостижимой «африкой» в повести становится старший брат героя, работающий по контракту где-то в Юго-Восточной Азии. Он как бы шестидесятник, ухитрившийся сбежать из семидесятых годов в страну приключений. Он для всех окружающих «тот, кто добился». Герой. Однако возвращается домой этот последний герой не в отпуск, а чтобы умереть от болезни, подхваченной где-то в болотистых тропиках. Вдобавок привозит тысячу слайдов, имеющих значение для него самого, но в глазах родителей и невесты бесповоротно дискредитирующей фантастику «настоящей заграницы». На моменте осознания невозможности побега ни в приключение ни в большое чувство повесть обрывается.
Читать «Прекрасную второгодницу» было очень поучительно, хотя не слишком приятно. Сюжет, как это принято в русской литературе, болтается где-то на краю повествования и, кажется, только мешает автору. Если бы я открыл эту повесть тогда, когда она была написана, она ничего, кроме раздражения, у меня не вызвала. Но сейчас «Прекрасная второгодница» оборачивается документом эпохи: вот такая была жизнь. Без прикрас. Без сюжета. Без надежды.
В искусстве советского времени застой отразился странной анахроничностью. Из книг и фильмов аккуратно удалялись все приметы конкретной эпохи, так что невозможно сказать, в каком году происходит действие повести Анатолия Рыбакова «Каникулы Кроша» или фильма Глеба Панфилова «Прошу слова». Неопределённое «сейчас», размазанное на полтора десятилетия. Поэтому случайно попадавшиеся номера «Юности» середины 60-х годов вызывали шок: в них пульсировала живая история живых людей.
Всё время возвращаюсь к этому феномену.
На этот раз – в связи с повестью В.Алексеева «Прекрасная второгодница». Там феномен «вечного сегодня» оказывается предметом авторской рефлексии. Никакими особенными художественными достоинствами «Прекрасная второгодница» не отмечена, это стандартная советская подростковая «повесть о первой любви», разумеется, о несчастливой любви, пронизанная меланхолией. Сюжет банален и банально же оборван на середине, там, где он, собственно, должен начинаться. Мальчик влюблён в высокомерную девочку, которая позволяет обожать себя, пока не знакомится с харизматичным старшим братом мальчика. Всё. Пьеро, Коломбина, Арлекин, который, вообще-то тоже Пьеро, только старше. Интересен в повести паноптикум персонажей, полностью дезориентированных и морально и социально. Нет ни добрых ни злых. Никто не совершает ни добрые ни злые поступки. Все следят за всеми и устраивают друг другу мелкие пакости – не со зла, а из наивного желания хоть что-то сделать, хоть какое-то телодвижение совершить и тем привлечь к себе внимание окружающих. Сутулая инфантильная суета и детей и взрослых. Заглавная «прекрасная второгодница» из «понаехавших» в Нерезиновую в начале 70-х, пытающаяся играть роль роковой женщины в манере Печорина из романа Лермонтова (что поделать, если русская культура дала только мужской вариант романтической личности, а женщины в школьном курсе литературы если не хрупко-фригидные тургеневские девушки, то всенепременно цыганистые достоевские бл..ди), оказывается ничтожной мифоманкой, сочиняющей себе прекрасное прошлое. Забавная деталь: одним из важнейших, ценнейших воспоминаний девочки оказывается попытка какого-то педофила растлить её на скорую руку в двенадцатилетнем возрасте. Девочка жалеет, что не поддалась.
Любовь подростка к этой девочке (она на год старше его) тоже дана с холодной иронией. Прекрасная рыжая второгодница с крупным ртом и зелёными глазами влечёт мальчика чисто физиологически, эротическим томлением. Однако в советской культуре эротика не просто табуировалась, но игнорировалась, и потому умный начитанный мальчик согласно требованиям культуры, согласно навязываемым ему со всех сторон клише, растерянно пытается найти обоснования своему влечению в личности девчоки. Потому что положено любить не тело, а душу, личность. А личность девочки, её характер, её манеры, вкусы, уровень интеллектуальных претензий внушают ему отвращение. Очень точен для своей эпохи и по-дурному смешон диалог мальчика со старшим братом. «Можно ли любить плохого человека?» - спрашивает мальчик. «Если ты его любишь, значит, он не может быть плохим» - отвечает брат совершенно в духе социалистического реализма. «Может» - сухо возражает младший и диалог обрывается.
Все живут по чеховской реплике «А в этой Африке сейчас, наверное, жара...». Томительной и недостижимой «африкой» в повести становится старший брат героя, работающий по контракту где-то в Юго-Восточной Азии. Он как бы шестидесятник, ухитрившийся сбежать из семидесятых годов в страну приключений. Он для всех окружающих «тот, кто добился». Герой. Однако возвращается домой этот последний герой не в отпуск, а чтобы умереть от болезни, подхваченной где-то в болотистых тропиках. Вдобавок привозит тысячу слайдов, имеющих значение для него самого, но в глазах родителей и невесты бесповоротно дискредитирующей фантастику «настоящей заграницы». На моменте осознания невозможности побега ни в приключение ни в большое чувство повесть обрывается.
Читать «Прекрасную второгодницу» было очень поучительно, хотя не слишком приятно. Сюжет, как это принято в русской литературе, болтается где-то на краю повествования и, кажется, только мешает автору. Если бы я открыл эту повесть тогда, когда она была написана, она ничего, кроме раздражения, у меня не вызвала. Но сейчас «Прекрасная второгодница» оборачивается документом эпохи: вот такая была жизнь. Без прикрас. Без сюжета. Без надежды.