aka UKROP (felix_kulakov) wrote in 76_82,
aka UKROP
felix_kulakov
76_82

Удача покровительствует отважному

Каждому, кто соберется изучать мой героический жизненный путь не по официальной биографии и нескольким независимым расследованиям скандальных журналистов, стоит знать, что на самом деле в Манеже я работал не полномочным представителем Мирового правительства, не резидентом ЦРУ и не Художественным руководителем, а рабочим-столяром. А то наведут потом хрестоматийный глянец, наврут с три короба. Да, сахарные мои. Столяром. Не надо с криком падать под стол. Даже, представьте себе, не совсем столяром. Это увольнялся я столяром. А нанимался вообще хер знает чем, разнорабочим и самым настоящим, классическим люмпен-пролетарием.

При всем кажущимся ничтожестве моего звания, был я сам себе хозяин и голова: во сколько хотел, во столько и приходил, во сколько хотел, во столько и уходил. Впрочем, никак не позже двух часов пополудни. С этим у меня было строго. Если руководство вдруг просило меня задержаться хотя бы до четырех — я угрожал ему бунтом на корабле, всеобщей стачкой и поджогом Кутафьей башни (за неимением под рукой Рейхстага). Странно, но эта глупая угроза почти всегда срабатывала. С другой стороны, руководство с успехом компенсировало мое легкомысленное отношение к службе анекдотической, больше похожей на шутку эстрадного юмориста зарплатой.

После того, как мой кратковременный коллега, заслуженный слесарь РСФСР Павел Ильич Фердунин, отчислился из рядов, я был в торжественной обстановке назначен генералом-губернатором столярки — подвального помещение площадью с половину школьного спортзала. Ни до, ни после мне не доводилось распоряжаться недвижимостью такого масштаба. Кроме меня самого, наиболее интригующими деталями интерьера столярки были напольный портрет Клима Ворошилова, намертво вмурованный в стену радиоприемник «Харькiв» и заложенный кирпичом подземный ход в направлении Кремля.

Понятно уже, что работы у меня было не особенно много. Если я не спал в ящике с опилками, не пил какао и не вытачивал на станках всякую ерунду, то забавлялся тем, что рисовал кузбасслаком на листах голубого оргалита черных кошек. Потом я однообразно подписывал их «The Cure» и вывешивал в зал, органично вписываясь в экспозиции подпольного авангарда.

Подпольному авангарду тогда только-только разрешили перестать быть подпольным, и он хлынул куда только можно. Конечно же, всякий подпольный шарлатан мечтал попасть именно в Манеж — в тот самый зал, где скульптор Неизвестный грозил Хрущеву застрелиться прямо на глазах у президиума ЦК. «Давай сюда, гад,» — кричал отважный скульптор, сверкая очами, — «мне парабеллум! Застрелюсь, сукабле!». Ага. Ну да. Может, еще гранатку изволите? Или фугасик сразу? Разумеется, никто ему ничего не дал.

Между прочим, там у них за место в экспозиции до драк дело доходило. Серьезно говорю. Иной раз бородатые авангардисты пиздили друг друга прямо своими инсталляциями. Преимущество получали те из них, которые использовали в своих произведениях такие традиционные для Средней полосы орудия труда, как топор, лопата и лом. Те творцы, что отдавали предпочтение моткам веревочек, байковым одеялам и перьевым подушкам, были вынуждены с боями отступать в направлении Крымской набережной — куда как менее престижной площадки.

В общем, пока они там с криками и мордобоем мутузились, я брал своих котиков и вечером после закрытия без лишней помпы подвешивал их к общей экспозиции. Расчет был прост, но безупречен: в суматохе и кавардаке все равно никто ничего не заметит. На сборных-солянках одновременно выставлялось по несколько сотен картин — иди разбери, где тут кто, почему и на каком основании. Тем более, что по технике исполнения и (к чему бояться громких слов) художественной ценности мои котики крыли девяносто процентов того авангардного говна, которое допускал до выставок обосравшийся новых веяний худсовет Манежа. Так я какое-то время побыл художником.

Докладчик довольно древний старикан, но даже ему в силу понятных причин не довелось наблюдать паническое отступление французов из объятой пламенем пожара Москвы. С эвакуацией барона Врангеля из Севастополя тоже как-то не заладилось. Но представить праздничную атмосферу таких шурумбурумов я могу с легкостью и во всех мельчайших подробностях. Мне нет нужды перечитывать для этого графа Толстого и Булгакова. Потому что монтаж выставки в Манеже — это было такое мероприятие, которое по своей бестолковости, суетливости и кромешному бардаку не уступило бы любой эвакуации любого барона.

Схематично монтаж можно описать так: по залу несколько дней подряд в разных направлениях с дикими, нечленораздельными криками бегают толпы взволнованных людей. Причем бегают абсолютно хаотически и безо всякого видимого результата этой беготни. Они и сами это понимают, но ничего поделать не могут. Это массовая истерия и какая-то разновидность синдрома леммингов. Так и бегают. Кричат и бегают туда-сюда.

Торжественное открытие назначено на завтра, на десять утра. Будут художественные академики, популярные депутаты и диссиденты из числа наиболее несгибаемых. Говорят, даже любимый ученик академика Сахарова А.А. Ковалев собирался подъехать намямлить речугу, поздравить творческую общественность с долгожданным воссиянием свободы и падением Железного занавеса. В общем, будут все наши. А тут легендарный конь даже еще и не думал валяться. Тут умиротворяющий пейзаж города Сталинграда на следующий день после капитуляции шестой армии Паулюса.

Вне очереди и первым делом развешивают особо заслуженных, маститых нонконформистов, то есть тех, о которых уже говорили по Голосу Америки. «Бульдозерные» там, «измайловские» или с Большой Грузинской, например… По какому-то роковому совпадению почти все они имеют простые русские фамилии и приятную, темпераментную внешность пикадора. Это обстоятельство навевает человеку предвзятому всякие конспирологические идеи насчет истинных причин их популярности на просвещенном Западе.

Маститые, окруженные стаями присных и журналистов, важно прохаживаются по залу и лично дают ценные указания бригадам бравых молодцов с комбината имени Вучетича, как наилучшим образом развесить их шедевры. Синие с похмелья молодцы, глухо матерясь, перевешивают шедевры с места на место до тех пор, пока маститые не дают окончательное добро. Покончив с рутиной, они с присными, гиканьем и боем посуды отправляются на тройках с бубенцами обмыть завтрашнее открытие в «Метрополь» или «Славянский базар». Вот это они умели действительно по-нашему, исконно по-русски. Тут и самому предвзятому скептику придраться было не к чему.

Скульпторы тем временем отгоняют от своих концептуальных каракатиц работяг, так и норовящих разжиться каким-нибудь шанцевым инструментом. Работяги искренне не отдупляют, им кажется невероятным, что кое-как разрисованная масляными красками штыковая лопата это не просто лопата, а артефакт и объект современного искусства. Немытая Россия, хуле…

Например, стоял посреди зала здоровенный пень. Обыкновенный такой пень. Предположительно, бывший тополь, но может быть и вяз. Всем мешался. К нему было криво приклеено несколько старых советских газет. Тоже самых обыкновенных: «Литературная», «Известия», еще какие-то. На пне нехитрый натюрморт: пустая банка из-под килек (прибитая гвоздиком), скелеты двух селедок, бутылка «Пшеничной», пара грязных граненых стаканов и россыпь окурков «Беломора». В общем, тогда в каждой подворотне таких натюрмортов было богато. Смысловым центром и изюминкой композиции являлся воткнутый в пень топор. Фабричный топор с неошкуренным березовым топорищем, два рубля ему была цена в любом хозяйственном.

На моих глазах один простодушный гегемон, воспользовавшись временным отсутствием автора, вытащил топор и унес его в неизвестном направлении. Не по злобе, а просто чтобы не пропадала полезная вещь. Какой же был скандал! Автор, два дня проспавший на раскладушке возле своего пня, и отлучившийся буквально на минуточку, чуть не скончался апоплексическим ударом от такого вандализма. Оказалось, что это была знаменитая, вошедшая во все каталоги и иллюстрированные альбомы инсталляция с названием что-то вроде «Свобода слова № 84». Якобы дирекция музея Гуггенхайма в виде исключения разрешила вывезти ее на эту выставку под личное поручительство министра культуры СССР, якобы ее каталожная стоимость составляла чуть не сто тонн грина, и якобы про нее очень любил упоминать в своих речах большой друг советского народа Генри Киссинджер.

Работягу потом нашли и едва не расстреляли, а специально приехавшая бригада реставраторов из Третьяковки с большими предосторожностями засунула топорик обратно. Но шокированный автор долго еще пребывал в крайнем душевном катаклизме и обещал улететь из этой дикой страны первым же рейсом Люфтганзы. Директор Манежа и начальник главка культуры Мосгорисполкома стояли перед ним на коленях и со слезами на глазах умоляли не делать этого.

Хуже всего приходится художникам второго эшелона, о существовании которых не подозревают даже на какой-нибудь занюханной «Немецкой волне». Бригады молодцов с комбината Вучетича их в упор не замечали. И, кстати, зря. Почему зря, вскоре станет ясно.

Несчастные второэшелонники предоставлены сами себе и фактически брошены на произвол судьбы. Администрации кажется вполне достаточным тот факт, что этих голодранцев вообще пустили в Манеж. Большего делать для них никто не собирается. Как хочешь, так и выставляйся. Выставляться они, конечно, хотят, но как — не знают. Даже теоретически не представляют себе.

Полотна в беспорядке навалены под пилонами, возле них растерянно и бессмысленно толкутся творцы, не зная, что им делать: то ли охранять место от конкурентов, то ли бежать искать лестницу, то ли хоть в чем-то переплюнуть Неизвестного и в самом деле застрелиться. В глазах творцов застыло отчаяние. В быту они беспомощны как новорожденные медведи коалы. Без нашего брата, рабочего человека, и шагу ступить не в состоянии.

Тут, брат ты мой, рабочий человек, не зевай. Я и не зевал. Я не такой гордый, как синеносые молодцы Вучетича. Потому за один монтаж без особых усилий наколачивал пару своих анекдотических месячных зарплат. Как? Да так. Ничего такого хитрого. Взвалил стремяночку на плечо, сделал морду кирпичом и, посвистывая, вышел в зал. Якобы исключительно по своим столярным делам. Творцы бросались на меня как коршуны на полевого суслика:

— Отец! — молили они, хватая за рукава спецовки. — Не дай пропасть! Спаси! Двадцать лет ждал этой выставки! Ты же тоже в душе демократ! Помоги!

Ребята, самое главное не торопитесь помогать. Торопиться помогать надо бабушке на пешеходном переходе. А в подобных случаях слишком быстро соглашаться не стоит — продешевишь и сам себя рублем ударишь. Как ни странно, но в психологической игре интеллигента и пролетария пролетарий неизменно одерживает верх. Это потому происходит, что мне от него, от интеллигента, ничего не нужно, а ему от меня постоянно что-то требуется — лестница, табуретка, картину повесить, дом построить, гвоздь вбить, Енисей перекрыть, на войне повоевать…

Пока они суетливо суют тебе какие-то смешные трешки и пятерки, ты должен быть холоден как Генрих Восьмой во время решающего разговора с Анной Боллейн: «Мадам, все было очень вкусно, но по-моему, вы слехка прихуели». Основания для такой невозмутимости ты имеешь полные. Сейчас ты господин положения и некоронованный король Анголы. Во всем манежном хозяйстве всего две туры (это такие огромные лестницы на колесиках, отдаленно напоминающие осадные башни подлеца Саурона) и они расписаны на десять часов вперед под развеску маститых нонконформистов. А у тебя стремянка. И связи. И лапши (специальная многожильная веревка) целая бухта. И ты знаешь, как без туры залезть на верх пилона, не свернув себе при этом шею лебединую. И еще ты владеешь техникой скользящего узла — незаменимое умение при профессиональной развеске картин.

Смекаете, да? Имея на руках флеш-рояль, буру и даже еще пару запасных тузов в рукаве, глупо праздновать недотепу. Будь тверд и непреклонен. Минимальная ставка в нашем казино десять рублей, сахарные мои. Или играете или отойдите от стола. Да, на десятку уже можно согласиться посмотреть и ничего в этом зазорного не будет. Но расколоть творца-подпольщика на четвертной — вот самое главное для нас из искусств. «Пленных не брать! Я пристрелю любого, в чьих глазах увижу жалость!».

— Отец, ты одичал! Ты же совсем, оказывается, не демократ! Почему так дорого — двадцать пять рублей?! — в ужасе вопили творцы, моментально забывая про томительное двадцатилетнее ожидание восхода свободы.
— Мне там цвет лица Ленина больше всего нравится, — парировал я с большим чувством юмора.

(Где-то через год мы с группой акционеров и бенефициаров возвращались из Петрограда в прицепном сидячем вагоне и застряли на полпути посреди каких-то диких, мокрых пустошей. Заняться было нечем и я от скуки выучил, как на языках союзных республик будет «двадцать пять рублей». Почему-то запомнил только эстонский вариант: «какскюмменд вийс рубля». Ну и язык!).

Деваться творцам было некуда и они, рвя на себе косматые бородищи, соглашались со всеми условиями капитуляции.

При удачном стечении обстоятельств в монтажный день мой пролетарский барыш составлял рублей двести, а то и двести пятьдесят. Бухгалтерия нетрудовых доходов проста. У одного экспонента было в среднем две-три, редко четыре картинки. К счастью, нонконформисты, стесненные бытовыми условиями и тиранической советской властью, вынуждены были использовать в своем творчестве форматы преимущественно небольшие. Это тебе не Налбандян и не Глазунов с их размашистой манерой и неистребимой тягой к циклопическим эпопеям весом с хорошую корову. Иди-ка, попробуй, подвесь корову на веревочку, ага...

Подземельный сегмент советского изобразительного искусства в этом смысле был, конечно, скромнее. Тут два на три метра — это уже только у самых-самых монументалистов и забубенных головушек. Про стекла и лепные багеты подземельные деятели (даже самые забубенные), похоже, вообще не слыхивали. Холст, сосновый подрамник, десяток гвоздей, ну и, может быть, еще какие-нибудь слегка обструганные наличники, робко выдающие себя за раму — вот и все стихотворенье. Для опытного человека развесить три-четыре десятка таких картинок — отнюдь не подвиг Геракла.

Пройдясь после закрытия по опустевшему залу, я доставал своих черных котиков на голубом оргалите и любовно вешал их в заранее присмотренных местах — пусть и не самых центровых но выигрышных. Дальше оставалось только пришпилить к мешковине пилона отпечатанные на машинке секретаря директора бумажки-аннотации с названием картинок и именем автора. Название у всех картинок было, как я уже говорил, одинаковое: «The Cure», а псевдоним автора был такой: Й. Укроп-Удалый. Что значит «Й»? Не знаю до сих пор.

Кстати, некоторые посетители (особенно из числа богемного элемента в беретах, шейных платках и замшевых пиджаках), бывало, подолгу простаивали возле моих работ и даже что-то обсуждали между собой, глубокомысленно кивая шишковатыми головами и приговаривая: «Ты прав, старичок, это сильно». Ей-ей, не вру, сам слышал! Гений места, что тут поделаешь.

Хотя, знаете, я ведь совсем не про то хотел рассказать. Черные котики, выставки авангарда и мои разнообразные таланты — это все довольно интересно, но про это как-нибудь в другой раз.

Итак, у меня было свободное помещение в самом центре Москвы, мне было девятнадцать лет и у меня были дружки-приятели. Дальнейший ход мыслей, полагаю, совсем не сложно предугадать. Нет-нет, никакого блядохода и скачек голыми при Луне. По неизвестным причинам, групповой разврат как-то не прижился в нашей среде. Так уж исторически сложилось. Почему? Даже затрудняюсь сказать. Ну… Во всяком случае, не вследствие повышенной концентрации духовности, это я могу гарантировать. Зато групповое распитие алкогольных напитков и все остальные безобразия прижились очень даже здорово.

С развратом у всех было по-всякому, а вот с бухлом тогда было одинаково не очень. Да... Совсем, я бы сказал, не очень. В редких местах продажи алкоголя змеились огромные очереди из хмурых, предельно собранных мужиков, злющих бабок с авоськами, и настырных, размахивающих своими удостоверениями, ветеранов. В непосредственной близости от прилавков и грубо прорубленных в стенах магазинов дыр атмосфера царила прифронтовая. Там стоял густой мат-перемат, и нередко вспыхивали короткие, но ожесточенные схватки между покупателями. Там запросто могли прибить до смерти и пополам разорвать.

Но и тут мне относительно подфартило. На тогда еще улице Герцена, немного не доходя Консервы, высилась, подобно гордым цитаделям Авалона, приземистая, криво сваренная из железных листов пивная будка. Некоторые в этом месте наверняка попытаются ущучить автора: «Как это, позвольте: «приземистая» и вдруг — «высилась»? Вы что-то путаете! Тут налицо стилистическая ошибка». Это у вас, сахарные мои, налицо стилистическая ошибка, а автор все правильно написал. Именно что высилась. Невзирая на свою приземистость. Ну... Это понимать надо. Это вот так запросто и в двух словах не объяснишь.

В той будке ИНОГДА продавали пиво. Не «всегда», не «часто», и даже не «время от времени», а «иногда» То есть выйти на Герцена и вдруг увидеть, что будка торгует пивом — это была удача вполне сопоставимая по масштабу своему с выигрышем в Спортлото автомобиля «Волга». «Волгу» я, врать не буду, так ни разу и не выиграл, о чем ничуть не жалею. Моя удача была совсем другого рода. Я НЕСКОЛЬКО раз попадал на торговлю в будке пивом. А как-то однажды мне вообще поперло! Неимоверно! Сказочно!

Как-то чудесным весенним полднем прогуливался я по окрестностям Манежа. И едва только повернув на улицу Герцена, тут же почуял пьянящий, терпкий аромат Фортуны. Да, так и было все на само деле. Будка работала! Да, в ней продавалось «Московское». Причем наилучшее из всех «Московских» — «Бадаевское». Это которое с малиновой этикеткой. Причем завезли его только что, буквально «с колес» и каких-то пять-десять минут назад. И никакого тебе обмена на пустую тару. Никаких ограничений. Никаких этих унижающих человеческое достоинство «по пять бутылок в одни руки». Вообще никаких предварительных условий.

И, главное дело, народу всего-то человек двадцать, что по тем суровым временам очередью, конечно, считаться не могло. Очередь — это человек сто-двести, никак не меньше. Три часа потерянного времени — вот это очередь! Два кольца вокруг «Белграда» — это тоже очередь! А двадцать человек — это так, пустячки и говорить не о чем.

Повизгивая от нетерпения, я занял очередь и через жалких полчаса уже имел на руках ящик первоклассного пивца.
Мне казалось, что я сплю и никак не могу проснуться. Прижимая ящик к пузу, я бежал в направлении Манежа и мне чудилось, что вся гопота мира, вся люберецко-парапетовская «ширина» просто обязана выскочить сейчас из-за угла и ограбить меня на мое богатство. Обошлось.

Оттащив добычу в Манеж и обзвонив нескольких особо отъявленных дружбанов, я в радостном возбуждении опять вышел на улицу. Сидеть в подвале один на один со своим счастьем было невыносимо. Это как Кощею над златом чахнуть — глупо, пошло и вульгарно. Какого-то пса меня опять понесло на Герцена. Конечно, у будки уже творилась историческая реконструкция штурма Измаила. Сотни полторы советских граждан всех возрастов, полов и сословий тесно столпились вокруг пивной конуры. Из ее темных недр, как из барсучьей норы, доносились истошные бабьи вопли: «Не занимайте, сказала же! Осталось только два ящика! Ааааа!! Бараны!!!».

Граждане орали, визжали и дрались в кровь, насмерть. Из груды тел безжизненно торчали чьи-то ноги в поношенных ботинках, какому-то ветерану чуть в стороне с оттягом и не торопясь давали по морде. Обогнув этот отвратительный бардак, я неизвестно зачем зашел в магазин «Рыба». «Почему это — "неизвестно зачем?"» — возможно спросит молодой, не знающий прозы жизни, читатель. Потому, мой юный друг, что в магазине с надписью «Рыба» обычно продавалось все что угодно, кроме непосредственно рыбы. Крепкий, удивительно стойкий рыбный запах там стоял всегда, а сама рыба появлялась редко. Минеральная вода «Ессентуки» и морская капуста в жестяных банках — вот такой там был обычно ассортимент. Но не в тот удивительный день. Не в тот.

Я уже собирался уходить, как вдруг взгляд мой упал на бумажку-ценник со сделанной от руки надписью «Креветки». Прочитал еще раз. Потом еще. Потом по слогам. Все верно. Креветки в свободной продаже. Не, не может такого быть.

Я осторожно поинтересовался у мужика-продавца:
— Простите, а что, креветки действительно есть?

И этак грустно улыбнулся ему: мол, мы же все понимаем, это какая-то ошибка, мираж и недоразумение.

— Есть, — ответил мужик таким скучающим тоном, как будто я спросил его который час.
— А можно мне это... — я даже замешкался от собственной наглости, — ...можно мне три килограмма взвесить?
— Можно, — просто сказал мужик и вытащил из-под прилавка топор.

Примерно таким же инструментом рубили головы во время стрелецкого бунта.

Я непроизвольно сделал шаг назад. «Тебе слишком долго везло сегодня» — мелькнуло в голове.

Однако мужик развернулся и, легко подбрасывая в руке свой ужасный колун, пошел к стеллажам. Там на полке лежал предмет, который был так же похож на креветки, как самосвал на виолончель. Брикет. Кирпич. Глыба. Где-то метр, на метр, на полтора. Коричневого цвета. Выглядел этот предмет как носорог, случайно попавший в промышленный пресс. Мужик, элегантно орудуя топором, отрубил от него несколько кусков. Брызнули осколки грязного льда. Он собрал все фрагменты в мешок и взвесил. Я машинально отдал деньги. Возвращался в Манеж в смешанных чувствах.

Дело в том, что до этого в последний раз я видел креветки не менее десяти лет назад. И то бабушка надвое сказала. Тогда, десять лет назад, они теоретически могли продаваться в магазине «Океан» в Орехово. Теоретически, то есть это не было фактом. Устрицы я помнил довольно отчетливо, а вот креветки как-то не очень.

Пришлось призвать на помощь старших товарищей. Старшие, мудрые и много повидавшие товарищи, в лице замдиректора Андрюши, поковыряв в коричневом крошеве дощечкой, уверенно заявили:
— Ну да, это креветки! У тебя есть где их варить-то?
— Нету.
— Ладно, иди в кафе, я распоряжусь, чтоб дали кастрюлю и соль.

Я пошел в манежное кафе и мне их там прекрасно сварили. Ну вернее как... Это был скорее креветочный суп. Или каша. В Манеже тараканы были крупнее тех креветок. Натуральный такой планктон. В изобилии попадались какие-то палки, морские звездочки и куски рыбы.... Но выбирать не приходилось. Да никто и не думал выбирать. Все и без того были в восторге и соплях счастья. Никто даже предположить не мог, что креветки на самом деле — они гладкие, аккуратненькие и розовые.

Вот так мне дважды повезло в один день. С тех пор удачи такого фантастического размаха у меня не случалось.
.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments