aka UKROP (felix_kulakov) wrote in 76_82,
aka UKROP
felix_kulakov
76_82

Category:

Диван

Когда я был молод и на почте служил ямщиком, случилась у нас в Третьяковке такая исторейя.


Стою как-то на «пятнадцатом» посту в пору своей курантовской юности и административной ничтожности. То есть, еще будучи рядовым этажным полузасранцем. Естественно, скучаю, как же иначе. Вдруг, чу! Виденье!

Движется мимо меня Вованко Горобец. Вованко, по обыкновению своему, предельно сосредоточен и собран, он весь как бы сфокусирован на невидимой окружающим цели. При нем присутствует полиэтиленовый пакет с размытым изображением полуголой женщины. В женщине интуитивно угадывается популярная певица, исполнительница хороших песен про любовь Ирина Салтыкова. И это, ох, как неспроста! Не Салтыкова, разумеется. Пакет.

Дело в том, что Горобец, будучи по происхождению дворянином (хотя бы и незаконнорожденным), категорически не признавал холодных перекусов, бутербродов и сухомяток. Классический обед пролетария – полбутылки кефира и подмосковный батон с размазанным по нему плавленым сырком «Волна» был не для него.

– Так питается плебс и дворовый люд, – говаривал Горобец. – Уж лучше смерть, господа!

В рабочий полдень Вован удалялся на «восьмерку», где на походном керогазе разогревал в зависимости от обстоятельств то корейскую лапшу Доширак, а то и «свиные биточки по-эльзаски под пикантным хреновым соусом а-ля Жирондэ» из ресторации «Пушкен». Подозреваю, милейший Горби там иной раз и тридцать капель пропускал – как бы для аппетита. Как бы в виде аперитива.

Я принялся подманивать Горобца энергичными заговорщицкими жестами. Мол, иди сюда, Вовчанский! Мол, дело есть рублей на полтораста! Горобец осторожно приблизился. Меня многие в «Куранте» не то чтобы боялись в прямом смысле этого слова, но как бы это точнее выразиться… Старались никаких дел со мной не иметь. Репутацию я имел, что и говорить, неважнецкую... Моченую, что твои консервированные яблоки.

Подманив хитростью Горобца, говорю ему самым небрежным тоном:

– Слышь, Вован, тебе кожаный диван не нужен?

Горобец немного растерялся.

– Чего? – спросил он опасливо.

– Да ничего… Диван, говорю, не требуется?

– Какой диван, Фил? – Горобец по-прежнему ничего не понимал. Что и не удивительно. Я еще и сам не знал всех подробностей. Экспромт, ребята. Вдохновение подскажет нужные слова.

– Вован, друг мой, ты диван себе представить не можешь? – в свою очередь удивился я. – Диван. Ну как тебе… Кожаный. Раскладной. Это… Еврокнижка, да-а-а! Вот такой примерно, – я развел руками как можно шире.

По миловидному лицу Горобца пробежала тень напряженного размышления.

– Фил, скажи, ты вот меня сейчас разводишь, да? – наконец, недоверчиво спросил он.

– Иди на хер! – отрезал я, и с досады яростно накинулся на какую-то случайную тетку с фотоаппаратом: – Па-а-а-прашу великодушно предъявить разрешение на фотосъемку!

Я отродясь не интересовался такими глупостями, как разрешения всякие, но вот, подишь ты, довел меня Горби! «Теряю форму. Неужто старость?» – еще подумал я с горечью.

Тетка испугано заморгала:

– А я не знала… Какое разрешение?

– Такое разрешение! – я откровенно и некрасиво злорадствовал. – На фотосъемку требуется специальный билет, который вы обязаны были приобрести в кассах Галереи! Хотите, чтобы вам пленку засветили?

Женщина прижала мыльницу к груди:

– Нет, нет! Там еще со свадьбы племянника кадры! Не хочу!

– А у меня инструкция! Я за это деньги получаю! Причем здесь какой-то племянник?! Давайте его сюда! – орал я как полоумный.

Да, хорошо тетя в Третьяковку сходила, будет что вспомнить долгими зимними вечерами. Куинджи там, передвижники–чернокнижники, Врубель-бубель…

– Ну пожалуйста!!! – молила она в отчаянье, пытаясь укрыть фотоаппарат под кофтой. – Не надо! Я куплю билет!

Я сделал вид, что переживаю сложную внутреннюю борьбу: на одной чаше весов – живой человек, на другой – должностная инструкция. Человек перевесил.

Откровенно говоря, не уперлось мне никуда это разрешение. Напридумывают всякой хренотни про спецбилеты и прочее, а ты прыгай тут, изображай пантомиму в лицах: «Народный комиссар Ежов разоблачает японско-английского шпиона Радека. И сурово требует расстрела для кровавых собак». Название, допустим, длинное, но хорошее.

– Ладно… Возвращайтесь назад и купите, – разрешил я, весь как бы окутанный мягким сиянием.

В конце концов, все мы люди, у всех дети и племянники.

– Спасибо вам огромное! – вскрикнула тетка и, подобрав юбки, бегом припустила вниз по лестнице.

Когда буря улеглась и солнца луч несмелый пробился сквозь свинцовые тучи, Горобец подхошел ко мне и тихо сказал:

– Ты чего, Фил, упал? Эти билеты уже полгода как отменили. Даже я знаю.

Все время пока я бушевал, он помалкивал. И вот подал голос, зараза.

«Да?» – подумал я, – «Какая неприятность…».

– Ну ты даешь! Ты что, всегда такой? – спросил Горобец с сыновним почтением.

– Бывает и круче, Вова. Бывает еще ментам сдаю, – соврал я и отвернулся.

– Прямо Малюта Скуратов! – как-то очень по-хорошему позавидовал Горобец.

Прошло какое-то время. Горобец по-прежнему нерешительно топтался рядом и взволнованно шуршал своим красочным пакетом. Он вроде как позабыл уже и про обед, и про объект «восьмерка», и про свои благородные намерения малость окислить контакты. Я мрачно оглядывал пятачок 15-го поста, не обращая на него никакого внимания. Словно и нет его здесь. Все, не существует для меня Горобца!

Тут, понимаете, самое главное не передавить на копчик контрагенту, не вспугнуть его излишним напором. «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей» – вот такое будет наше руководство. Да… Двое нас было – я и Пушкин, да убили потом Сашку, суки.

– Так это, Фил… Ты чего-то там про диван говорил… – робко напомнил Горби.

«Заглотил, голубчик», – мрачно усмехнулся я про себя. – «Щас я тебя… Через дымоход. Дуплетом».

– Иди-ка, ты на обед, Вова, – с нескрываемой обидой сказал я. – Буду я еще тут всяких… уговаривать. Да только свистни, тридцать человек сбежится. Вова, это ж не диван – это ж чистый мед! Такой диван отдавать – как от себя кусок отрезать. Я ему, блять, как другу, а он: «разво-о-одишь»! Иди, обедай, иуда!

Горобец поставил пакет на пол, выхватил из кармана белоснежный платок с монограммой и промокнул вспотевший лоб.

– Фил, да погоди ты! Я ж не знал, что ты серьезно. Я думал ты, как всегда, пиз…

Он не успел закончить.

– Что «как всегда»?! – взвился я. – Давай, договаривай! Пижжю?!

– Шутишь, – быстро поправился Горобец, миролюбиво вскинув руки. – Шутишь! И главное дело, очень бы мне, кстати, диван твой пришелся! Не помешал бы…

– Д-а-а-а что ты?! – ядовито заорал я. – Надо же! Хотел бы я Вовик посмотреть на человека, которому кожаный диван не кстати! Ор-р-ригинал ты, Вовик! Диван ему не помешал бы! Неужто? Может тебе еще келдыш сорокасантиметровый не помешал бы, а?!

Горобец был окончательно уничтожен. Искренне уверовав в реальность дивана, он с небывалым для него воодушевлением вступил в борьбу за суперприз.

– Не, правда, честное слово! Моя-то тахта совсем развалилась. Сплю кое-как, ноги на табуретку кладу, – запричитал он противным плаксивым голоском.

Глубоко засунув руки в карманы штанов, я покачивался с пятки на носок и внимательно, не мигая смотрел на Горобца. Мой вид должен был символизировать некое размышление, решение дифференциального уравнения в уме. Горобец заметно нервничал. Все-таки диван – совсем неплохой куш! Вы уж простите меня, пожалуйста, но диван это по каким угодно меркам жирно!

Выдержав полутораминутную паузу, и почти что доведя диванного стяжателя до состояния падучей, я сказал:

– Ладно, хрен с тобой. Тема такая: диван. Кожаный. Заметь, именно кожаный, а не дерматиновый, не фуфел конторский. Раскладной. Цвета горького шоколада. Состояние отличное. То есть, пара пятнышек присутствует, но вида не портит. Берешь, Вовчанский?

– Да! – без раздумий пискнул в конец истомленный, полупридушенный волнением Горобец.

– Ну и славно… Хорошая вещь, было бы жалко, кому попало отдавать. А так тебе, почти другу.

Уши Горобца восторженно воссияли, когда он почтительно согнулся в полукниксене.

– А почему ты его отдаешь-то, Фил? – вдруг спросил он.

Я вздохнул. Чего-то вот я в этом месте не продумал. Действительно, товарищи дорогие, какого пса я диванами разбрасываюсь? Ладно, не в первой.

– Да как тебе… Чтоб покороче… Обстановка надоела. Решил поменять стиль гостиной с модерна на восточный. А именно, на японский… Вернее даже на окинавский – это все-таки не совсем Япония. Существуют там, понимаешь ли, некоторые различия культурологического толка… Ну короче, диван совершенно не вписывается в новый интерьер. Честное слово, Вовчок, отдавать – вот просто нож острый по сердцу! – я хлопнул себя с досадой по ноге, – Да девать некуда… Не выкидывать же, согласись!

После некоторого раздумья Горобец согласился.

– Думал его в детский приют снести, – продолжал я, – да там такая морока с этим. Привези, занеси… И еще предоставь товарный чек из магазина, докажи, что не украл. Где я им чек-то возьму? Диван же эксклюзивный, на заказ деланный.

Горобец понимающе качал головой: «О, да, монсеньор! Мне исключительно до боли знакома эта благотворительная херня, а также канитель с чеками!».

– И история у меня с ним, понимаешь, одна неприятная связана… – поддал туману я.

– Какая история? – удивился Горобец.

– Личная, – вздохнул я, глядя куда-то вдаль, поверх Горобца.

– Баба не дала… – деликатно посочувствовал Володя.

Я досадливо поморщился:

– Сам ты «не дала», дубина! Впрочем, это ведь к делу не относится, не правда ли?

– Совершенно не относится! – с поразительной готовностью подтвердил Горобец.

– Эх, Вовчук! – вроде как повеселел я немного. – Такой диван! Останешься довольный. Таких делов на нем наворотить можно! Вот помню как-то раз в прошлом году…

И тут же, как дедушка внучеку свистульку из ракитовой палочки, состряпал Горобцу удивительно грязный и порочный экспромт. Всех подробностей за давностью лет я не в состоянии воспроизвести (да и ни к чему это), припоминаю только, что фигурировала в нем одна известная теннисистка и одна известная виджей. Да… Если уж мне поперло, то не остановишь – такого нахерачу, что самому потом удивительно.

Приобняв уже вполне по-приятельски Вована за плечи, я также поделился с ним следующей полезной информацией:

– Тут, э… Вовчок такое дело, слушай сюда. Всем диван хорош, спору нет, да вот беда…

– Беда? – насторожился Горобец.

– Ну не совсем беда, конечно, а так… Мелкое неудобство. Недостаток, как продолжение достоинств, – глупо хихикнул я.

Горобец напряженно соображал. Что бы это могло быть? Уж не собирается ли ему пройдоха Фил подсунуть дрянную, подпорченную мебелишку? Уж нет ли в ней клопов, или каких-нибудь прочих паразитов? Не притаилась ли в складках обивки нехорошая болезнь?!

– Понимаешь, вот когда э… Ну когда на нем это самое… Ну…

– Что?! – взмолился Горобец, терзаемый самыми дурными предположениями.

– Вова, ты тупой? – всплеснул я руками – Ну когда это… самое… Ну, подумай!

Горобец по-прежнему смотрел на меня пустыми глазами.

– С девушкой… – подсказал я ему.

Ноль реакции, только немой ужас во взгляде.

– Вова, с телкой!

– А-а-а! – завопил Горобец и хлопнул себя по лбу – Трахаешься!

На его крик обернулись проходящие мимо бабушка с внучкой. Бабушка с испугом и возмущением, а вот в бесстыжих глазах половозрелой внучки явственно мелькнул этакий нездоровый интерес. Не сейчас, милая… Я жестами попросил их не задерживаться, а Горобцу раздраженно попенял:

– Чего ты орешь-то! Ну да, трахаешься. Что же еще, бриллиантовый ты мой? Не в шахматишки же…

– Так, а в чем неудобство-то?

– Да говорят тебе, осёл! Недостаток как продолжение достоинств. Летом в жаркую погоду, когда раскочегаришь артемку, то слегка жопцой к дивану прилипаешь. Диван же кожаный!

Горобец облегченно вздохнул:

– А, ну так можно же простыню подстелить. Или плед!

– Вова, ты умняра! – сообщил я ему.

Какое-то время мы стояли и улыбались друг другу. «Какой же я молодец!» – ликовал в душе Горобец. «Вот ребенок, честное слово!» – думал я даже с ласковой жалостью, наверное.

– Погоди, Фил! – наконец очнулся Горобец. – А деньги-то у тебя откуда? И на ремонт и вообще… На окинавский стиль?

Проклятый вопрос! Так приятно побыть меценатом-покровителем искусств императором Августом и Дедушкой Морозом в одном лице. А тут опять: «откуда деньги?». Ну разумеется, им неоткуда взяться! Если б они у меня были, торчал бы я тут с тобой, Вовчанчик, радость ты моя…

– Да так… – начал я уклончиво. – Это… Игру я придумал. Компьютерную, ага. «Дум» называется. Вот на авторские гонорары и проживаю в роскоши. Хорошая игрушка, Вов. Приезжай – поиграем!

Горобец был в курсе того, что у меня имеется компьютер. А в его представлении компьютер был чем-то ужасным, требующим немыслимых, титанических умственных усилий. Компьютер был языческой Великой Самодумающей Машиной, которой разве что только человеческие жертвы не приносят. Любой юзерок вроде меня, способный его включить и погонять полчасика в Дюка Нюкема, автоматически причислялся Горобцом к лику «программистов» – касте титанов и сверхлюдей.

– Ну и когда можно его забирать? – полностью удовлетворенный ответом, Горобец ковал железо пока оно горячо (вдруг я передумаю в последний момент и оставлю диван себе).

– Да хоть завтра, Вова, – немного поразмыслив, разрешил я.

Горобчишка просиял:

– Так я тогда сгоняю на «восьмерку», договорюсь с Рахманиным насчет «Газели»!

– Какой газели? – спросил, было, я, но потом сообразил. – Не, Вов… Я вот чё-та думаю, не влезет он в «Газель». Я думаю тут «ЗИЛ» нужен.

– Влезет, уж поверь! – с мрачной убежденностью буркнул Горобец и скрылся за дверью. Даже пакет с едой забыл, бедный торопыжка.

«Ну, блин! Оставил Горби без обеда» – подумал я сразу после того, как немного посмеялся. Неловко как-то получилось… Рахманин с грузовиком, розовые мечты застелить мой выдуманный диван кружевной простынкой – все это уже немного выдавалось за определенные рамки, идея незаметно отделилась от автора и стала жить своею обособленной жизнью. Надо было как-то плавно выходить из ситуации.

И вот тут-то мимо меня прошел Кремер.

Немного про Роберта Кремера. Кто он такой и откуда взялся, доподлинно было неизвестно. Обстоятельства, при которых человек с такой фамилией попал в «Курант», также оставались туманными. Кремер был наш Железная маска, Дама под вуалью и Эрцгерцог в политической эмиграции. Единственный факт его биографии, не вызывавший серьезных сомнений заключался в том, что, несмотря на молодость, Робби был закаленным ветераном ЗАО ЧОП и верным птенцом гнезда Петрова. Он, между прочим, служил еще в «Арктике» – дико роскошном отеле на «Дмитровской», где перекантовывались временно сошедшие на берег моряки и полярники, и куда меня в свое время безуспешно пытался законопатить обер-шайтан Упорный.

«Арктика»… В этом звуке ого-го, ребята, как много слилось для уха любого курантовца со стажем! Тартуга времен сэра Френсиса Дрейка рядом с этим клоповником выглядела баптистской воскресной школой. Атомосфера там была адовая. Соленый ветер дальних странствий, танец «яблочко», драные тельняшки, пароход «Челюскин» в ледовом плену, прокуренный боцман с наколкой во всю грудь «низабуду брату Альберту, каторый пагиб за адин баба», и белые медведи на заднем плане доедают механика Сердюка.

Полярники, они ведь народ прямой, по-детски непосредственный, разгульный. Разговаривать с ними о смысле жизни, или о том, чтобы ихние шлюхи выметались из номеров не позднее 23:00 – это нужно иметь особый стальной стержень внутри. У Кремера он (стержень) был.

Откуда эти флибустьеры в таком количестве оказывались на Северо-Западе Москвы? Мне тоже удивительно. Но набирали ведь как-то. Не знаю уж, по вокзалам, что ли собирали эту моряцкую голытьбу… Впрочем, какая разница.

Кремерский лепший кореш Горобец рассказывал, будто наш Робби приходился внуком немецкому танковому подполковнику, попавшего в русский плен в Венгрии, во время безнаждежного контрудара панцер-дивизионов СС под Балатоном. Несмотря на довольно высокое звание, был он неприлично молод – в конце войны пожилых офицеров среднего звена у немцев почти уже не осталось. Неприличный подполковник прожил в СССР короткую, но затейливую жизнь.

Он чуть не умер от тифа в лагере. Он строил МГУ и район Курьяново. Затем работал в Радиокомитете – вещал на зону оккупации союзников, уговаривал беглых восточных немцев срочно возвращаться в строящийся социализм. Немцы, не будь дураки, бежали от таких уговоров еще пуще. В дальнейшем кремерский дедуля затусовался на какой-то оборонный завод, где консультировал по вопросам тракторной подвески и трансмиссии. И даже якобы непродолжительное время преподавал в Академии бронетанковых войск.

А потом он вдруг переехал в Казахстан. Целина нуждалась в освоении и кремерском гранфатере. Чего-то он там, похоже, все-таки напортачил в академиях. Следы его затерялись в угольной шахте где-то под Карагандой, однако перед этим бравый панцервафер успел-таки провернуть небольшой и победоносный блицкриг с делегаткой Межрайонного слета стахановцев. Делегатке в Казахстан переезжать не было нужды, так как она там жила уже несколько лет. Как и прочих немцев Поволжья, ее любезно сопроводили на сии благодатные земли еще в 42-ом году. Степной воздух чрезвычайно полезен для всякого немца, а в Казахстане его, как сами понимаете, хоть отбавляй. Там-то впоследствии и появился на свет папа Кремера, а в конце концов и сам Кремер. В каком-то смысле это логично, не спорьте. Немцы размножаются так же, как и прочие граждане.

Размышляя на досуге о Роберте Кремере, лично я пришел к заключению, что вся эта внешне фанстастическая история вполне могла быть правдой. Советская действительность славилась своей удивительной, сказочной непредсказуемостью и богатым разнообразием подобных сюжетов. Все постоянно куда-то переезжали, что-то строили и без устали насыщали легкие воздухом. То таежным, то степным, то исключительно целебным дальневосточно-колымским.

У Кремера имелась одна интересная особенность, вступавшая в драматургический конфликт с его благопристойным внешним видом, грамотной речью и чистым взором голубых арийских глаз. Заключалась она в отсутствии у него общегражданского российского паспорта.

Из многолетней практики известно, что ничто так не воодушевляет столичного милиционера, как отсутствие у случайного собеседника паспорта. Это приводит столичного милиционера в какой-то искренний, неподдельный восторг. Он тут же приглашает товарищей-сослуживцев возрадоваться вместе с ним, разделить переполняющее его ликование. Потом они все вместе устраивают праздник и веселье с хлопушками, серпантином, смешными клоунскими колпачками и конфетти. А ты у них как бы вместо новогодней елки.

Будучи, с одной стороны, авантюристом по натуре (это не иначе, как в наследство от бабушки-стахановки) и основательным оберштурмбанфюрером — с другой, Робби проявлял склонность к отчаянным, но вместе с тем продуманным поступкам. Например, в описываемой время он только что корыстно и по расчету женился на какой-то до ужаса страшной женщине.

Не спешите укорять Робби. Подумайте лучше, каково ему было проживать в Москве на птичьих правах, как последнему замухрышке и маргиналу. Да и женщина была не только предупреждена, но даже имела небольшой гешефт с этой аферы.

Внучек гудериановского танкиста рассчитывал развестись с фиктивной женой настолько быстро, насколько удастся. Однако никак не ранее получения московской прописки. Ну и перемудрил немножко наш Робби. В художественной литературе подобные блестящие комбинации называются «судьба играет человеком, а человек играет на трубе». Вышло, короче, такое рондо и симфоническая кантата: средь шумного бала выяснилось, что у той тетки имелась собственная точка зрения на ситуцию. Причем прямо противоположная кремерской.

Дело существенно осложнилось тем, что Купидон навылет прострелил ей ее большое женское сердце стрелой с надписью «Das Kremer». Тетка, крепко полюбив Роберта, ни в какую не соглашалась на развод. Она, наплевав на все предварительные договоренности, даже слышать про него ничего не желала. Хоть втроем думай, а более романтического либретто для оперы «Женские истории с Татьяной Кукушкиной» трудно придумать. Кремер попался.

На его беду, у зиц-супруги имелись единоутробные братцы – настоящие гопники, какие-то полуевреи-полугрузины со строительного рынка. Они от всей души переживали за сестрино личное счастье, о чем при каждом удобном случае не уставали напоминать Кремеру. Однажды они приперли его в темном уголке, и с применением подручных средств настоятельно попросили не разбивать ихней дорогой сестрице ее упомянутое большое женское сердце. Мол, хотя он, Кремер суть аферист и подлец первостатейный, и видят они его насквозь, но душевное равновесие родственницы им все равно дороже. Не для того, говорят, мы ее растили до тридцати годков, чтобы теперь всякий киргизскоподданный шпак коверкал ей жизнь. Не можем мы однажды увидеть сестру свою, образно выражаясь, сломанным цветком в дорожной пыли!

М-да… Не удержусь от свидетельств очевидцев. По словам Горобца, имевшего радость наблюдать упомянутый цветок, там такой был гладиолус – только держись!

Так или иначе, а был объявлен «испытательный срок», в течение которого братцы обязались пристально следить за супружескими и человеческими качествами подопытного. Только при условии примерного поведения последнего они разрешат сестре прописать-таки его на вверенной жилплощади.

Кроме того, злодеи намекнули, что неплохо было бы им потетешкать уже племянничка. Давно, мол, у них есть мечта такая: светлая, негромкая, заветная.

За хрена братанам понадобился из-под Кремера еще и племянничек – убей, не понимаю. Быть может, оборотистые еврогрузины с первобытной наивностью рассчитывали таким образом уехать на ПМЖ в Германию? Ха, не иначе, как в качестве любимых дядюшек свежеиспеченного фольксдойче!

От всего этого калейдоскопа событий глаза у Робби сделались тоскливые, как у пожилого бассета, а сам он заимел скверную привычку раздражаться по мелочам. Употребление в его присутствии словосочетаний вроде «семейное гнездышко», «совет да любовь», «медовый месяц», «честным пирком да за свадебку» провоцировало обычно спокойного и доброжелательного Кремера на приступы исступленной ярости.

– Что ж, Робби! – говорили мы ему. – Ты сыграл по-крупному и проиграл. Москва слезам не верит. Смирись с судьбой, заделай супруге фрица.

– Идите вы все, вместе с ней на хер! – орал Кремер.

В общем, Кремер и его Love story подсказали меня одну неплохую идейку. То есть, как, подсказали… Навеяли. И как, неплохую…

Через сорок минут прибегает красный от счастья Горобец, и докладывает мне об успешности непростых переговоров с Рахманиным:

– Все, Фил! Есть «Газель»! Ломался, гад… Пришлось к метро за бутылкой сгонять. Слушай, мы диван этот втроем, наверное, не погрузим, да? Еще поцарапаем… Я тогда Кремера позову. Ух, Фил, с меня такая простава! Матерая, уж поверь!

Никогда не видел его таким веселым, таким восторженно-прекрасным…

Я говорю ему:

– Слышь, Вов, тут такое дело… Даже не знаю, как сказать.

Лицо Горобца в миг стало серым:

– Передумал, что ли? Ну как же так, Фил, мы же договорились!

– Погоди, Вовчук… Так-то оно так, договорились… Но, понимаешь, подходит ко мне сейчас Кремер и уговаривает продать ему диван. Прямо вот чуть не на коленях стоял! Ты же знаешь, он женился недавно. Надо же ему где-то с женой это самое… Супружеский долг и все такое. Ну я и не устоял, пожалел парня. Да и какие-никакие, а все-таки бабули… С тебя же я денег брать не стану, верно? Я считаю это аморальным.

– Кремер?! Купил мой диван?! – вскричал Горобец, схватившись за голову. – А за сколько?

Мне это не понравилось: «Мой диван»! Экий ты, думаю, прыткий…

– Триста грина, Вован, – назвал я нереальную для него сумму денег. Лошадиные торги и мебельные аукционы устраивать тут было ни к чему.

– Триста?! – в крайнем отчаянье простонал Горобец.

Стало быть, угадал – цена неподъемна.

– Ну так, диван-то под две штуки зелени тянет, Володенька!

– А как же я?! — Горобец глухо ударил себя в грудь.

Я ласково улыбнулся ему:

– Вов, Кремер мне сказал, что с тобой он уладит вопрос. Да и вообще, он сказал, что это не вопрос.

Но Горобец меня уже не слушал.

– Значит, диван ему? Чтобы эту… Вот же… – прошептал он хриплым шепотом.

– Да ладно тебе, Вов, – утешал его я. – Дело молодое. Ему ведь и вправду диван нужнее. Сам понимаешь!

Ничего не ответив, Горобец быстро ушел. При этом он грохнул дверью так, что штуркатурка со стены посыпалась. И что-то у меня стало неспокойно сразу на душе. Буквально минуты через три, смотрю, бежит встревоженный Олег Баранкин, и на ходу кричит мне:

– Фил! Срочно за мной в дежурку!

– Что случилось-то, Олег? – спрашиваю упавшим голосом.

Олег махнул рукой:

– Горобец Кремера чайником пиздит!

«Херасе!» – думаю. – «Чудесненько…».

– Я догоню вас, ничего! – крикнул я ему вслед, и побыстрее вышел вон из Галереи.

Пусть сначала страсти улягутся, и пострадавших вывезут на каретах «Скорой помощи». Зачем мне сейчас все эти разбирательства и нервные переживания? Пойду-ка лучше прогуляюсь по Лаврушинскому.

Ну положим, чайником никто никого не пиздил. И вообще, масштабы инцидента были сильно преувеличены. А дело было так. Сидит Кремер в дежурке, смиренно пьет свой послеобеденный кофе с корицей. Мысли его бесконечно далеки и от Третьяковки и вообще от всей этой нелепой суеты с диванами. И вспоминаются ему, должно быть, ковыльные степи, жаркое солнце и песня старого чабана-казаха; черные терриконы угольных шахт и зарево огней металлургического комбината; огромные яблоки алма-атинского сорта «апорт» и Немецкий драматический театр в городе Темиртау. Ах, как славно давали там «Сказки Гофмана» и «Юность Эрнста Тельмана»! Как дивно хороша была Сонечка Штерн в роли революционерки Розы Люксембург!

Вдруг влетает взбешенный, лохматый как дикобраз Горобец и с порога начинает на него орать:

– Падла, а еще друг называется! Откажись от дивана, фашист, не то хуже будет! На табуретке будешь свое страшилище драть!

Кремер, чья нервная система и без того уже подточена событиями последнего времени, особо не вдаваясь в суть претензий, принимает вызов. И с открытым забралом устремляется в контратаку:

– Да пошел ты на хер! Какой еще диван?! Совсем допился, урод долбанный!

Тут Горби действительно хватает чайник. У чайника от резкого рывка непроизвольно открывается крышка и из него выплескивается где-то примерно со стакан кипятка. И надо же такому случиться, в аккурат на сотрудника Лариосика, так некстати подвернувшегося под руку.

Экзальтированный Лариосик с воплями «А-а-а, сварили, суки!» бегает по дежурке и в панике пытается стащить с себя обжигающие, прилипшие к ногам брюки. Кремер и Горобец, исполненные ярости, сшибаются посередине комнаты, но не успевают причинить друг другу почти никакого вреда – опомнившийся Гарик Романов расшвыривает их в разные стороны. Короче, тарарам и блины!

Взорам подоспевших на подмогу коллег, открылся неопубликованный вариант Бородинской панорамы: бледный Кремер, запрыгнувший на стул, напротив него трясущийся от гнева Горобец с чайником в руках, между ними решительный Гарик, раскинувший руки на манер бабы с картины «Не пущу!». Эмоциональным центром всей композиции является подвывающий Лариосик со спущенными штанами. Двумя пальцами он придерживает цветастые трусы, которые тоже пострадали в катаклизме, и даже успели уже немного полинять… На ляжечки Лариосика, право слово, неловко смотреть – они имеют какой-то нездоровый малиновый румянец.

Эпилогом концерта было восклицание сотрудника Сальникова: «Поздравляю, пидарок, допрыгался! Дайте-ка, и я ему еще вдарю!». Лелик Сальников маленько поотстал, и грешным делом решил, что Лариосика за его многочисленные подлости нарочно пытались сварить вкрутую, прямо не вынимая из одежды.

Подводя итоги, можно сказать, что никто так толком и не пострадал, кроме Лариосика. Но его особо не было жалко – Лариосик пользовался заслуженной репутацией лентяя и пиздабола. Я, как ни странно, тоже не пострадал. Поставил Горби с Кремером в качестве моральной компенсации по бутылке портвейна – на этом дело и кончилось. Вспоминая эту историю, мы еще долго весело смеялись. Все, кроме опять же обваренного Лариосика. Впрочем, вскоре его все равно сократили.

Да, стоит, наверное, добавить, что кожаного дивана у меня никогда не было. И сейчас нет. И вряд ли когда-нибудь будет.
.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments