Максимко (maximkoo) wrote in 76_82,
Максимко
maximkoo
76_82

Categories:

ИЗО и музыка

Приведённый ниже текст не мой, я случайно нашёл его на одном совершенно постороннем форуме. Речь идёт о школе, в которой некогда учился и я, это московская школа №1206 на Литовском бульваре в Ясенево.


Ангелина Ивановна Дымонт была учительницей музыки в младших и средних классах. Высокая, стройная, с короткой причёской, она шла всегда уверенной и быстрой походкой. Она была уже немолода, но глядя на неё об этом как-то и не думалось, та всегда излучала неутомимый оптимизм и бодрость. Она умела хорошо говорить, красиво излагала мысли, остроумно шутила и приветливо улыбалась. На уроке она очень любила петь вместе с учениками. Пела она высоким тонким голосом, хотя голос был довольно тихий. Однако она так бойко двигалась сидя за за фортепиано и колотила по клавишам длинными руками, никогда не забывая жать на педаль, при этом активно дирижировала классным хором, что этот недостаток с лихвой восполнялся. При плотно закрытой двери, обитой поролоном, песнопения в музыкальном кабинете были слышны даже в столовой на другом конце. На уроке она много рассказывала о том, что мир музыки - это мир прекрасного, дверь которого для многих так и оказывается закрытой навсегда, а ведь достаточно только её приотворить... При первом знакомстве с ней было трудно заподозрить, что перед вами вообще не идеал учительницы. Но на её урок всегда шли с особым чувством. Кому-то должно было опять не повезти, это заранее знали все.

На её уроках всегда было тихо. Ни у кого и в мыслях не было что-то произнести. Ученики не любили учительницу рисования слегка неряшливого вида с мелкими растрепаными кудяшками. Её звали Бедниченко Ирина Николаевна, когда-то давно её прозвали за глаза ИЗОшей. Та была коротка на расправу, иногда она яростно хватала провинившегося за шкирку и выкидывала через закрытую дверь, тело ученика с таким шумом вылетало в коридор, что даже могло привлечь внимание завуча, когда он оказывался неподалеку, а это сулило ученику ещё меньше хорошего. Но ИЗОше было далеко до Ангелины Ивановны, у которой до этого доходило редко. В отличие от ИЗОши Ангелина Ивановна даже не ставила никого в угол. Но она всегда писала замечание на последней странице дневника и доводила сведения о нарушении дисциплины до классного руководителя, завуча или даже директора, как она сочтёт нужным. Обычно если ученик покорно отдавал дневник, ему самому предоставлялась возможность выйти за дверь и дождаться конца урока, когда она поведёт его за руку, куда надо. Опоздавшим надлежало, искупая свою вину, весь урок стоять у двери. В туалет выходить было под строгим запретом. Это же не причина превращать в проходной двор кабинет музыки прямо на уроке. У Ангелины Ивановны требовалось безусловное почтение к её предмету, необходимо было раскрывать свою душу навстречу прекрасному. В кабинете не было парт, все были перед Ангелиной Ивановной как на ладони, и cидеть разрешалось только прямо, положив руки на колени. Особенно карались скрещенные руки на груди, показывать высокомерие перед учительницей было считалось оскорбительным. Впрочем, не не всем удавалось так просидеть все 45 минут в неподвижной позе, покорно глядя перед собой и хлопая глазами и не всегда. Можно было пострадать и за чрезмерно равнодушную позу и пустой взгляд, отсутствие всякого присутствия, так говорила Ангелина Ивановна.

На уроке Ангелина Ивановна предлагала слушать музыкальные произведения, которые воспроизводились на какой-то старой радиоле и отвечать на вопросы, чаще в устной форме. Ангелина Ивановна выбирала наугад ответчика и придирчиво слушала ответ, тяжело глядя в глаза ему при этом, она оставалась довольна услышанным очень редко. Трудно было понять, что она действительно хочет услышать от ребёнка, страх расправы обычно тоже мешал сконцентрироваться, но недосточно полный ответ на вопрос грозил прямой экзекуцией. Значит, не слушал, а отсиживал урок. Делал вид, что присутствовал на уроке. Иногда ответы писали письменно, было чуточку легче, несмотря на то, что писать на коленях было тяжело, можно было подсмотреть у соседа.

Урок музыки уже кончался. Смотреть на наручные часы не позволялось, ждать не дождаться конца считалось проявлением неуважения к уроку музыки, однако и так чувствовалось, что избавительный звонок уже скоро. Думая об этом, я слегка отвлекся, пока сосед мой мялся и страдал, отвечая на вопросы о глубинном смысле какой-то песни, не помню уже, песня была посвящена то ли партизанам, то ли пионерам-героям. Вдруг сзади, когда Ангелина Ивановна повернулась к радиоле, сзади шёпотом кто-то спросил, также готовясь видимо звонку, в каком кабинете следующий урок. Я быстро, почти не оборачиваясь, прошептал в ответ номер кабинета. Но на мою беду Ангелина Ивановна быстро развернулась и это не ушло от её внимания. Вперившись в меня взглядом, не обещавшим ничего хорошего, она попросила меня ответить на тот же вопрос, что был задан соседу. Я спокойно встал и сказал, что согласен со всем, что мой сосед сейчас сказал. По её темнеющему лицу и внезапно осекшемуся голосу оставалось только догадываться, насколько дорого мне обойдется эта уловка.

- В чём заключался мой вопрос?
- Чему может научить это произведение. ­
- И чему оно может научить?
- Я присоединяюсь ко мнению соседа об этом.

Будучи застигнутым врасплох, я не придумал ничего лучше, решив держаться до конца, и уже в следующую минуту доставал дневник. Ангелина Ивановна выставила меня за дверь, там уже стоял один пострадавший, и почти сразу раздался звонок. Я зашёл за дневником, Ангелина Ивановна уже успела исписать красным полстраницы. В эту же минуту зашла классная и Ангелина Ивановна, дописывая замечание, обратилась к ней:

- Этому ученику не нужен урок музыки, он даже может не приходить. Это я отметила в дневнике и довожу до вас.
- Тебе правда не нужен урок музыки?
Классная не понимала, в чём дело, ведь тогда не могло и речи быть о выборе уроков на усмотрение учащегося. Возразить мне даже не дали.
- Не нужен.
Отрезала Ангелина Ивановна.



Добавлю кое-что от себя.

Изоша, то есть Ирина Николаевна Бедниченко, рослая и несколько неуклюжая женщина, лет ей в то время было, на мой взгляд, около 40. Одевалась она как-то старомодно, и я уже тогда почему-то понимал, что она одинокая. Скорее всего, так оно и было.

Рисование, то есть, конечно же, ИЗО, у нас началось в первом классе, и класса до третьего уроки проходили гладко, мы рисовали животных, растения, плоды, пейзаж, произвольный портрет, человеческую фигуру с натуры (одна из девочек весь урок простояла на стуле). Насколько я могу оценить сейчас, Ирина Николаевна к преподаванию своего предмета относилась ответственно, искренне пытаясь нас им заинтересовать. Ни строгой, ни злой она не была. Уроки рисования считались лёгкими, их обычно ставили на субботу.

А потом и до нашего класса дошла школьная традиция "доводить Изошу", кто во что горазд. Ученики рисовали на рисунках всякую хрень, отпускали шуточки во всеуслышание, один совсем отмороженный даже взорвал карбид - немыслимое дело для любого другого урока или преподавателя. Естестенно, донести до нас что-то дельное Ирина Николаевна уже не могла. Мне всё это, с одной стороны, казалось забавным, с другой стороны, я всё же понимал, что мы перегибаем палку, посему придерживался правил поведения.

Почему именно Изошу ученики взялись "доводить" - не очень понятно. Возможно, сыграла роль несерьёзность её предмета. Но я всё-таки думаю, что дети чувствуют в человеке некоторую внутреннюю слабину и безобидность. В школе работало немало ничем не примечательных на вид педагогов, в чьём присутствии и повернуться лишний раз было боязно. У детей нет внутренних тормозов, и, сколько бы Изоша ни старалась напустить на себя строгость, ничего не выходило. Изводили её, вообще говоря, жестоко, даже не знаю, как она держалась в школе. Я бы реально не выдержал. Видимо, к описанному моменту нервы у неё начали сдавать, на нас она ругалась, но не припоминаю, чтобы она кого-нибудь выкинула за шкирку.

Я вообще не очень люблю вспоминать школу, а воспоминания об уроках рисования и Ирине Николаевне и вовсе относятся к самым неудобным. Я сам никакого зла ей не причинил, стыдиться за других нет смысла, мне просто очень жалко эту несчастную Изошу вместе с её незадачливым предметом.

Теперь про музыку. Уроки музыки вела А.И.Дымонт, долговязая, послебальзаковского возраста тётка с желтушным лицом. У неё была странная манера произношения - например, в слове "лягушка" у неё очень отчётливо слышалось "я", то есть выходило [лЯгУшка].

Я не знаю, почему Дымонт меня персонально невзлюбила. Я хорошо учился по другим предметам, совершенно не был хулиганистым, и абсолютно ничего не имел ни против неё самой, ни против её предмета. Как обычно проходили уроки музыки - все рассаживались по расставленным два длинных полукруглых ряда стульев и пели хором, вот и всё. Я тоже честно пел вместе со всеми, но почему-то мне всё время перепадали замечания устно и письменно, иногда она меня отсаживала на банкетку в дальней части класса. А иногда эта коза выгоняла меня из класса и не стеснялась порыться в моей сумке в поисках дневника. В журнале тройки перемежались с двойками, однажды у меня даже вышла двойка в четверти. Я уверен, немногие из вас смогут похвастаться двойкой в четверти, да ещё и по музыке. Очевидно, у прочего персонала школы была на голова плечах, и дальше моего дневника эта двойка никуда не пошла.

Как-то раз на урок музыки зашла наша пожилая классная руководительница, что-то нам объявила, и в последних словах, перед самым уходом, назвала урок музыки "уроком пения". И вышла. Дымонт прямо позеленела, кинулась к двери, распахнула её и завопила в коридор: "Уроков пения у нас нет! Урок называется "музыка"!!!". Отсюда можно сделать вывод, что тётенька была чуток не в себе.

(Чуть отступая от темы рассказа - если спросить, что же мы собственно, изучили на уроках музыки, ответ может может быть только один: абсолютно ничего. По содержанию уроки музыки были как раз уроками пения. А можно было преподавать именно музыку, рассказть об истрии музыки, познакомить детей с нотной грамотой, или даже обучить хотя бы немного игре на рояле. Моя жена ходила в школу в Североморске, там, по её словам, уроки музыки были настоящими уроками, с рабочими и нотными тетрадями, а не кружком хорового пения. Но вернёмся же к моим стародавним затруднениям.)

В пятом классе в какой-то день Ангелина Ивановна вообще сказала мне на её уроки больше не приходить. Безо всякой задней мысли я так и сделал. Помню, что я сидел в коридоре на первом этаже и прикидывал, сколько времени мне ещё так сидеть, выходило, что ещё остаток этого учебного года и следующий год. Потом я пересчитал годы в учебные недели, и оптимистично предположил, что осталось не так уж и много. Не помню, что было дальше, полагаю, что вмешалась классная руководительница и я снова стал посещать уроки музыки.

Мои родители как-то пришли в школу, желая понять, в чем, собственно, дело. Однако же сраная коза даже не стала с ними разговаривать, сказала, мол "сами разберёмся". Родители были ещё молоды, и не обладали, видимо, достаточным жизненным опытом разрешения конфликтов, ибо Дымонт сделала всё, чтобы её можно было взять за шиворот и хорошенько встряхнуть для приведения в чувство.

В том же учебном году до А.И. докатились демократические веяния и мы несколько уроков подряд слушали песни из фильма "Асса". К чему это было, и зачем это нужно было нам, непонятно до сих пор.

А на следующий год, к счастью, музыку у нас стала вести другая учительница, невысокая и полненькая, я не помню ни её имени, ни фамилии. Она играла не на рояле, а на баяне. Несмотря на свою мягкость и безобидность, ей как-то сразу удалось найти общий язык с классом, и уроки музыки стали проходить так, как они, пожалуй, и должны были проходить с самого начала. А А.И.Дымонт вошла в число наиболее неприятных людей, что мне доводилось встретить в юном возрасте.

Вот так вспомнилось по теме сообщества.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments